Неточные совпадения
— Амалия Ивановна, надо будет дать знать
в полицию, а потому, покорнейше прошу вас,
пошлите покамест за дворником, — тихо и даже ласково проговорил Лужин.
Он учился всем существующим и давно не существующим правам, прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи
в доме, понадобилось написать бумагу
в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и
послал за писарем.
— Он — двоюродный брат мужа, — прежде всего сообщила Лидия, а затем,
в тоне осуждения, рассказала, что Туробоев служил
в каком-то комитете, который называл «Комитетом Тришкина кафтана», затем ему предложили место земского начальника, но он сказал, что
в полицию не
пойдет. Теперь пишет непонятные статьи
в «Петербургских ведомостях» и утверждает, что муза редактора — настоящий нильский крокодил, он живет
в цинковом корыте
в квартире князя Ухтомского и князь пишет передовые статьи по его наущению.
Мелко шагали мальчики и девочки
в однообразных пепельно-серых костюмах, должно быть сиротский приют,
шли почтальоны, носильщики с вокзала, сиделки какой-то больницы, чиновники таможни, солдаты без оружия, и чем дальше двигалась толпа, тем очевиднее было, что
в ее хвосте уже действовало начало, организующее стихию. С полной очевидностью оно выявилось
в отряде конной
полиции.
— Это — цинковый ящик,
в гроб они уложат там, у себя
в бюро.
Полиция потребовала убрать труп до рассвета. Закричит Алина.
Иди к ней, Иноков, она тебя слушается…
Он был сыном уфимского скотопромышленника, учился
в гимназии, при переходе
в седьмой класс был арестован, сидел несколько месяцев
в тюрьме, отец его
в это время помер, Кумов прожил некоторое время
в Уфе под надзором
полиции, затем, вытесненный из дома мачехой,
пошел бродить по России, побывал на Урале, на Кавказе, жил у духоборов, хотел переселиться с ними
в Канаду, но на острове Крите заболел, и его возвратили
в Одессу. С юга пешком добрался до Москвы и здесь осел, решив...
Почувствовав что-то близкое стыду за себя, за людей, Самгин
пошел тише, увидал вдали отряд конной
полиции и свернул
в переулок. Там, у забора, стоял пожилой человек
в пиджаке без рукава и громко говорил кому-то...
В ответ на этот плачевный крик Самгин пожал плечами, глядя вслед потемневшей, как все люди
в этот час, фигуре бывшего агента
полиции. Неприятная сценка с Митрофановым, скользнув по настроению, не поколебала его. Холодный сумрак быстро разгонял людей, они
шли во все стороны, наполняя воздух шумом своих голосов, и по веселым голосам ясно было: люди довольны тем, что исполнили свой долг.
— Марк! Не
послать ли за
полицией? Где ты взял его? Как ты с ним связался? — шептала она
в изумлении. — По ночам с Марком пьет пунш! Да что с тобой сделалось, Борис Павлович?
Идти дальше, стараться объяснить его окончательно, значит, напиваться с ним пьяным, давать ему денег взаймы и потом выслушивать незанимательные повести о том, как он
в полку нагрубил командиру или побил жида, не заплатил
в трактире денег, поднял знамя бунта против уездной или земской
полиции, и как за то выключен из полка или послан
в такой-то город под надзор.
Посредине бульвара конные жандармы носились за студентами. Работали с одной стороны нагайками, а с другой — палками и камнями. По бульвару метались лошади без всадников, а соседние улицы переполнились любопытными. Свалка
шла вовсю: на помощь
полиции были вызваны казаки, они окружили толпу и под усиленным конвоем повели
в Бутырскую тюрьму. «Ляпинка» — описанное выше общежитие студентов Училища живописи — вся сплошь высыпала на бульвар.
Люднее стало
в клубе, особенно
в картежных комнатах, так как единственно Английский клуб пользовался правом допускать у себя азартные игры, тогда строго запрещенные
в других московских клубах, где игра
шла тайно.
В Английский клуб, где почетным старшиной был генерал-губернатор, а обер-полицмейстер — постоянным членом,
полиция не смела и нос показать.
Таков беспорядок, зверство, своеволие и разврат русского суда и русской
полиции, что простой человек, попавшийся под суд, боится не наказания по суду, а судопроизводства. Он ждет с нетерпением, когда его
пошлют в Сибирь — его мученичество оканчивается с началом наказания. Теперь вспомним, что три четверти людей, хватаемых
полициею по подозрению, судом освобождаются и что они прошли через те же истязания, как и виновные.
Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский суд и
полиция, для этого надобно быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не
идет ни
в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими
полиция не церемонится. К кому мужик или мастеровой
пойдет потом жаловаться, где найдет суд?
В Турине я
пошел к министру внутренних дел: вместо него меня принял его товарищ, заведовавший верховной
полицией, граф Понс де ла Мартино, человек известный
в тех краях, умный, хитрый и преданный католической партии.
Пристав принял показания, и дело
пошло своим порядком,
полиция возилась, уголовная палата возилась с год времени; наконец суд, явным образом закупленный, решил премудро: позвать мужа Ярыжкиной и внушить ему, чтоб он удерживал жену от таких наказаний, а ее самое, оставя
в подозрении, что она способствовала смерти двух горничных, обязать подпиской их впредь не наказывать.
Дело было
в том, что я тогда только что начал сближаться с петербургскими литераторами, печатать статьи, а главное, я был переведен из Владимира
в Петербург графом Строгановым без всякого участия тайной
полиции и, приехавши
в Петербург, не
пошел являться ни к Дубельту, ни
в III Отделение, на что мне намекали добрые люди.
Дело
пошло в сенат, и я помню очень хорошо ту сладкую минуту, когда
в мое отделение был передан сенатский указ, назначавший опеку над имением моряка и отдававший его под надзор
полиции.
Дедушка хотел было Ванюшку-то
в полицию нести, да я отговорила: возьмем, мол, себе; это бог нам
послал в тех место, которые померли.
— Ванька-Встанька только что пришел сюда… Отдал Маньке конфеты, а потом стал нам загадывать армянские загадки… «Синего цвета, висит
в гостиной и свистит…» Мы никак не могли угадать, а он говорит: «Селедка»… Вдруг засмеялся, закашлялся и начал валиться на бок, а потом хлоп на землю и не движется…
Послали за
полицией… Господи, вот страсть-то какая!.. Ужасно я боюсь упокойников!..
— Нечего, нечего разглядывать, — сурово приказал Симеон, — идите-ка, панычи, вон отсюда! Не место вам здесь: придет
полиция, позовет вас
в свидетели, — тогда вас из военной гимназии — киш, к чертовой матери! Идите-ка подобру-поздорову!
— Ваше превосходительство, — сказал Долгоногов холодно и твердо, —
в другое время я готов выслушать все, что вам будет угодно сказать. Теперь прежде всего я требую немедленного освобождения моего ученика, незаконно арестованного при
полиции… О происшествии я уже
послал телеграмму моему начальству…
Один кто-то, движимый состраданием, решился по крайней мере помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он
пошел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель всё-таки останется
в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу, что значительное лицо, спишась и снесясь с кем следует, может заставить успешнее
идти дело.
Постучав еще несколько времени
в запертую дверь номера,
в замке которой ключа с внутренней стороны не было, хозяин решил
послать за
полицией. Явившийся вскоре полицейский офицер, попробовав постучаться еще несколько раз, приказал сломать замок. Дверь была отворена и вошедшие нашли княгиню Зинаиду Павловну лежащею мертвой
в постеле.
Весть о самоубийстве князя Гарина
в квартире артистки Пальм-Швейцарской с быстротою молнии облетела весь дом. Старший дворник тотчас же распорядился
послать за
полицией, которая и не замедлила явиться. Едва затворилась парадная дверь квартиры за вошедшими
в нее помощником пристава и письмоводителем, как к подъезду подкатила коляска Александры Яковлевны.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия, что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли
в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить, да за
полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то
в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами
пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
Говоря по правде, герой мой решительно не знал, как приняться за порученное ему дело, и, приехав
в маленький город,
в уезде которого совершилось преступление, придумал только
послать за секретарем уездного суда, чтобы взять от него самое дело, произведенное земскою
полициею.
Но так как фабричным приходилось
в самом деле туго, — а
полиция, к которой они обращались, не хотела войти
в их обиду, — то что же естественнее было их мысли
идти скопом к «самому генералу», если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно перед его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить как бы к самому провидению?
Пошли мои странствования по Гуслицам. Гуслицы — название неофициальное. Они были расположены
в смежных углах трех губерний: Московской, Владимирской и Рязанской. Здесь всегда было удобно скрываться беглым и разбойникам, шайки которых, если ловят
в одной губернии, — перекочевывали рядом,
в соседнюю, где
полиция другой губернии не имела права ловить. Перешагнул
в другую — и недосягаем! Гусляки ездили еще по городам собирать на погорелое с фальшивыми свидетельствами. Этот промысел много давал.
Все подробности этого события дошли и до
В.Н. Бестужева, который собрался
идти и пристрелить актера Сологуба, так его осрамившего, но
в это время пришла
полиция и, не выпуская на улицу, выпроводила его из Пензы. Таково было наше первое знакомство.
Господи! как время-то
идет! давно ли, кажется, давно ли! Давно ли
в трактире кипели горячие споры об искусстве, об Мочалове, о Гамлете? давно ли незабвенная С*** [62] приводила
в неистовство молодые сердца? давно ли приводили мы
в трепет
полицию?
— Дети начали стыдиться родителей, говорю! — повторил он и шумно вздохнул. — Тебя Павел не постыдится никогда. А я вот стыжусь отца. И
в дом этот его… не
пойду я больше. Нет у меня отца… и дома нет! Отдали меня под надзор
полиции, а то я ушел бы
в Сибирь… Я бы там ссыльных освобождал, устраивал бы побеги им…
Впереди плыла
в воздухе ограбленная крышка гроба со смятыми венками, и, качаясь с боку на бок, ехали верхом полицейские. Мать
шла по тротуару, ей не было видно гроба
в густой, тесно окружившей его толпе, которая незаметно выросла и заполнила собой всю широту улицы. Сзади толпы тоже возвышались серые фигуры верховых, по бокам, держа руки на шашках, шагала пешая
полиция, и всюду мелькали знакомые матери острые глаза шпионов, внимательно щупавшие лица людей.
— Я посоветовал бы вам не вмешиваться
в это дело самим. Лучше всего передать его хорошему человеку сыскной
полиции. Через час вы будете знать,
в чем дело… Мы сейчас это устроим,
идем, Иван Корнильевич!
— Молодой человек не явился ни
в тот день, ни после. На другой день, когда его ожидали, я прочитал
в газетах, что
в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской
полицией преступника Станислава Ядзовского… Я
пошел посмотреть на труп моего друга Пальто, сюртук, бумаги — все было твое, кроме лица. Я ничего не сказал, решив, что для тебя же лучше, если тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье и бумаги на убитом?
Придя
в полицию, они сейчас же
послали за городничим, и старый служака незамедля явился
в мундире и при шпаге. По требованию дворянства, он всегда являлся
в полной форме.
«Он, — говорят, — тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он иновер, а тебя, — говорят, — по христианству надо судить.
Пойдем, — говорят, —
в полицию».
Время
шло, начальство скакало, синие кучки шлялись,
полиция, и явная и тайная, усердно наблюдала — первая наблюдала, занимая фронтовою вытяжкою свои посты, вторая —
в различных образах шнырила тут и там, везде и нигде, принюхивалась, прислушивалась, старалась как-нибудь затесаться промеж синих кучек; и той и другой было здесь нынче количество изрядное, но… все-таки ничего не вспыхивало и ничего не начиналось…
— Чего там не легко! Что ж она,
пойдет тебя разыскивать, преследовать через
полицию, что ли? Погорюет две недели, и по доброте, общей всему Евину роду, постарается утешить кого-нибудь
в одиночестве, и сама вместе с тем утешится, ну, и только!.. А пятьдесят тысяч, мой друг, это легко вымолвить, но не легко добыть. Пятьдесят тысяч по улицам не валяются! Ведь это — шутка сказать! — это триста семьдесят пять тысяч польских злотых!.. Ух!.. да это дух захватывает!
Между тем весть об этом происшествии быстро разнеслась по городу. Толпы народа всех званий, возрастов и состояний затопили близлежащие улицы. Многие провожали это шествие, многие ограничивались простым любопытным глазеньем. Везде
шли самые разноречивые толки.
В иных кучках выражали сочувствие студентам,
в других сочувствие
полиции.
Он
послал меня
в город за
полицией, а сам присел на край ямы, опустив
в нее ноги, зябко кутаясь
в потертое пальто. Известив о самоубийстве городового, я быстро прибежал назад, но за это время октавист допил водку покойника и встретил меня, размахивая пустой бутылкой.
Гофтреппе
шел сзади всех и при выходе из театра перекинулся шепотом несколькими словами со стоявшим
в подъезде дежурным участковым приставом, видным мужчиной, служащим до сих пор
в петербургской
полиции и носящим историческую фамилию.
В городе оказалось очень много людей, которые искренне сожалели, что майору не была оказана надлежащая помощь;
в тюрьму, куда посадили Филетера Ивановича, начали притекать обильные приношения булками, пирогами с горохом и вареною рыбой, а одна купчиха-вдова, ведшая тридцатилетнюю войну с
полицией, даже
послала Форову красный медный чайник, фунт чаю, пуховик, две подушки
в темных ситцевых наволочках, частый роговой гребень, банку персидского порошку, соломенные бирюльки и пучок сухой травы.
Ерошка взял палку и сел на последнюю ступеньку лестницы. Толпа разошлась, исключая немногих любопытных и мальчишек, а Гаврило вернулся домой и через Любовь Любимовну велел доложить барыне, что все исполнено, а сам на всякий случай
послал форейтора к хожалому. [Хожалый — посыльный, служитель при
полиции для различных поручений.] Барыня завязала
в носовом платке узелок, налила на него одеколону, понюхала, потерла себе виски, накушалась чаю и, будучи еще под влиянием лавровишневых капель, заснула опять.
— Потому что это не
в моей власти. Посудите, какая польза вам от того, если я отпущу вас?
Идите. Вас задержат горожане или
полиция и вернут назад.
Они состояли
в полной власти будочников. Пост около каната по
полиции считался наградой: туда
посылали, как
в допетровские времена воевод
в отдаленные города «на кормежь».
— Да он сам
полиции боится. Ведь приставу за хлопоты дать надо красненькую, а он за рубль удавится. Встал после плюхи, морда распухла — и
пошел. Только сказал: «Этого разбойника не пускать
в театр, прямо по шее гнать».
Но другой вопрос, о том, имеют ли право отказаться от военной службы лица, не отказывающиеся от выгод, даваемых насилием правительства, автор разбирает подробно и приходит к заключению, что христианин, следующий закону Христа, если он не
идет на войну, не может точно так же принимать участия ни
в каких правительственных распоряжениях: ни
в судах, ни
в выборах, — не может точно так же и
в личных делах прибегать к власти,
полиции или суду.
— Ну как не
пойдет? Скажите ему, что я ему приказываю, что я агент тайной
полиции и приказываю ему, чтоб он сейчас
шел, а то я донесу, что он
в Петербург собирается.
Она чувствовала, как"барышня"проснулась
в ней
в эту минуту. Боится она разыскивать, где сидит ее родственник, боится
полиции совершенно так, как ее старушки, чуть дело запахнет хоть городовым. А вот такая купчиха не боится… Она любит… она может и спасти его, пожалуй, и
в Сибирь бы
пошла за ним… Но стоит ли он этого? Поручиться нельзя.